У него было такое же продолговатое лицо, как у мальчика. Еще одна деталь поразила Мегрэ — он даже не сразу понял, что именно, — неестественно тонкие губы, которые, казалось, делили лицо на две части.

— Ваш муж?

— Да, мой муж! Я хочу знать, что здесь потребовалось полиции.

В течение последовавшего разговора Мегрэ то и дело переводил взгляд на портрет; по сути, это была его первая встреча с покойным.

— Должен сообщить вам, сударыня, неприятное известие… Ваш муж в отъезде, не так ли?

— Да! Продолжайте. Он?..

— Произошел несчастный случай. Скорее, не совсем несчастный случай… Наберитесь мужества…

Она сидела перед ним очень прямо, положив руку на круглый столик, уставленный фигурками «под бронзу». Лицо ее оставалось суровым, недоверчивым, и только пухлые пальцы выдавали волнение. Почему Мегрэ пришло в голову, что в молодости она, наверное, была худой — может быть, даже очень худой — и располнела только с годами?

— Ваш муж убит в Сансере, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. И мне выпала тяжкая обязанность…

Комиссар повернулся к портрету и спросил, указывая на мальчика, принявшего первое причастие:

— У вас есть сын?

Казалось, еще мгновение — и г-жа Галле утратит суровость, которую, вероятно, считала неотъемлемой частью собственного достоинства. Она ответила, едва шевеля губами:

— Да, есть.

И тут же добавила с торжеством в голосе:

— Вы сказали, в Сансере, не так ли? Сегодня у нас двадцать седьмое. Значит, вы ошиблись. Подождите…

Она прошла в столовую, и через открытую дверь Мегрэ увидел, как служанка, ползая на коленях, натирает пол. Вернувшись в гостиную, г-жа Галле протянула комиссару почтовую открытку.

— Это открытка от моего мужа. На ней стоит число — двадцать шестое, то есть вчера, и штемпель Руана.

Ей с трудом удавалось скрыть торжествующую улыбку: ведь она сумела унизить полицию, осмелившуюся вторгнуться в ее дом.